Год назад у меня случился первый личный контакт с Максом Колгиным, молодым травматерапевтом, который триггерит сообщество психологов, да и все соцсети, в целом.

До этого я знала его только по эфирам, лекциям и постам. Знала, что личная консультация стоит 500 долларов, и периодически вполне рационально думала: интересно, а что именно происходит на сессии за эти деньги?!

Потом я попала к нему на бесплатный групповой разбор.

Через двадцать минут вопрос отпал.

Мы говорили про масштаб, о котором я мечтала и к которому почему-то никак не могла прийти.

Макс слушал, как я рассказываю о своей работе, картах стилиста, результатах клиентов, и в какой-то момент сказал:

Тебе надо по-крупному играть. YouTube, шоу, реалити. Тебе нужен масштаб.

И вместо радости у меня мгновенно включилось отчаянье:

А я даже свой разбор на картах боюсь показать...

А вдруг не получится? Вдруг техника не сработает? Вдруг я облажаюсь в прямом эфире? Вдруг набегут хейтеры?

Поворотным оказался следующий вопрос Макса:

А какой ты станешь, если облажаешься?

Я задумалась. Первое слово, которое пришло:

Недостойная.

И дальше произошло то, что меня тогда поразило.

Он не стал обсуждать, почему я так думаю. Он спросил:

А как это ощущается в теле?

В тот момент я скрестила ноги, сжалась, буквально собралась в комочек. И вдруг сказала:

Знаешь, у меня картинка появилась. Как будто я маленькая девочка, сжалась где-то в углу и сижу.

На этом месте разговор о продвижении закончился.

Воспоминание, которого у меня почти нет

Макс предложил остаться с этим ощущением и посмотреть, где раньше я могла чувствовать нечто похожее.

Сначала ничего не приходило. А потом всплыл эпизод, который я знаю в основном со слов мамы. Мне был примерно год. Я тяжело заболела, и меня увезли из деревни в городскую больницу. Одну.

Сейчас это звучит дико, но тогда детей действительно могли госпитализировать без родителей.

Я не могу сказать, что помню эту больницу как обычное воспоминание. Мне был год. Но образ уже появлялся у меня раньше во внутренней работе, а мама потом подтвердила сам факт госпитализации.

Я стою в детской кроватке. Долго плачу. Мне плохо. Я грязная, мокрая, в соплях, абсолютно беспомощная.

И самое тяжёлое там даже не физический дискомфорт.

А ощущение:

за мной никто не придёт. Я одна.

Когда меня навещала мамина сестра, тётя Нина, я цеплялась за неё и не хотела отпускать.

Пока рассказывала это Максу, у меня начали течь слёзы.

И он сказал:

У тебя тело помнит всё.

На уровне взрослой логики я прекрасно понимаю: ну, не сработала техника в прямом эфире. И что? Не конец света.

Но тело считывало ситуацию совсем иначе.

Большая аудитория. Я не справилась. Я беспомощна. Все это видят.

И где-то глубоко внутри поднималось то самое состояние маленького ребёнка, который остался один и ничего не может изменить.

Декорации другие, а чувство удивительно похожее.

В тот момент я впервые начала понимать, почему годами могла быть очень смелой, активной, яркой, выйти в публичность, что-то запустить, получить удовольствие…а потом внезапно исчезнуть.

Посветила, спряталась, снова появилась, снова затихла.

Но дальше стало ещё интереснее.

«Подожди. Ты же раньше прекрасно выступала»

Макс начал расспрашивать о моей предыдущей профессии.

И тут обнаружилось очевидное противоречие.

Я ведь совсем не человек, который всю жизнь боялся публичности. Наоборот.

Я была главным редактором профессионального журнала, организовывала крупные отраслевые мероприятия, работала ведущей на InterCHARM и InterCHARM Professional.

Передо мной сидели большие залы и я кайфовала.

Мне нравилось держать аудиторию, быстро реагировать на неожиданные ситуации, работать с людьми.

Тогда я чувствовала себя, как сказала Максу:

Звездой, которая сияет!

И он спросил:

А что поменялось?

Вот этот вопрос и вывел нас к другой истории.

После перехода из журналистики в стилистику у меня появилось странное ощущение собственной несерьёзности.

Будто журналистика, редакторская работа, большие проекты — это что-то весомое. А стилистика…Ну, что это вообще?

Хотя новая профессия мне нравилась, отношение к себе изменилось.

Если раньше я была звездой, то теперь получалось какое-то мерцание: посветила, затухла…

И когда Макс спросил:

Какая тогда ты?

я ответила:

Неудачница.

Вот здесь мы добрались до моего увольнения.

Я десять лет отдала этой компании

Я проработала в редакции около десяти лет. Это была не просто работа. Я вложила туда огромное количество себя: идеи, силы, время, любовь, профессиональную идентичность.

А закончилось всё очень некрасиво.

Компания менялась, зарплату сокращали, нагрузка оставалась огромной. Мне предложили продолжить проект на аутсорсе, но условия меня не устраивали, и я хотела их ещё раз обсудить.

Во время собрания генеральный директор начал публично на меня давить и унижать. После десяти лет работы. Перед людьми. Я расплакалась.

Вышла, пришла к HR и сказала, что не буду продолжать сотрудничество с человеком, который позволяет себе так со мной обращаться.

Формально решение уйти приняла я.

Но когда Макс услышал всю историю, он сказал:

Они тебя выперли, получается.

И я вдруг поняла, что именно так это и переживала.

Меня как будто вытолкнули из места, которому я принадлежала много лет.

А потом Макс сказал фразу, которую я помню до сих пор:

Знаешь, что произошло по факту? Тебя снова отдали в больницу.

Я замолчала.

Потому что вдруг увидела связь.

Не только поняла головой.

Почувствовала её.

Когда мне был примерно год, я оказалась одна в больнице. Маленькая, беспомощная, без мамы, не понимающая, куда исчезли мои родители и придёт ли кто-нибудь за мной.

Спустя много лет значимая система, которой я отдала десять лет жизни, снова меня отвергает.

Только теперь вместо больничной палаты — кабинет начальника.

Вместо детской кроватки — рабочее собрание.

Вместо плачущего ребёнка — взрослая женщина, которую публично унижают и которая тоже начинает плакать.

Макс сказал:

Ретравматизация произошла. Просто декорации другие.

И вот тогда меня накрыло.

Потому что головой я давно знала: руководство поступило со мной несправедливо.

Но история продолжала жить внутри и влиять на мою проявленность спустя годы.

И это стало главным открытием тех двадцати минут:

понять произошедшее — ещё не значит перестать на него реагировать.

Зато теперь стало ясно, с чем идти в EMDR.

Какой Макс в личном контакте

Мне хочется отдельно сказать об этом, потому что публичный образ специалиста и человек в непосредственном контакте иногда оказываются совершенно разными.

У Макса я этой разницы почти не почувствовала.

Он очень быстрый.

Моментально замечает фразы, мимо которых другой человек мог бы пройти.

При этом в нём много тепла.

Но не той сладкой терапевтической мягкости, когда каждую фразу заворачивают в десять слоёв ваты.

Он может сказать:

Да пошли они!

(Кстати, присоединясь: “Идите на хрен, Сергей Викторович!!!”)

Может назвать несправедливость несправедливостью.

Может остановить тебя, когда ты в очередной раз начинаешь искать причину в себе.

Но за этой прямотой всё время чувствуется очень ясная позиция: я сейчас на твоей стороне.

В какой-то момент он сказал мне:

Вообще не в тебе дело.

А потом начал перечислять то, что увидел во мне буквально за время разговора: опыт, живость, эмоциональность, аутентичность.

И что особенно важно, он не предложил мне стать менее эмоциональной.

Наоборот:

Не надо стараться меньше плакать. Ты живая.

Мне это очень запомнилось.

Потому что большую часть жизни свою эмоциональность я воспринимала как недостаток, который нужно контролировать.

А здесь человек вдруг показывает тебе: возможно, это не дефект.

Возможно, это часть твоей силы.

И вот тогда я поняла, за что платят 500 долларов

Сразу уточню: это не была полноценная EMDR-сессия.

Макс не «вылечил мою травму за двадцать минут».

Это был групповой бесплатный разбор после его лекции.

Но за эти двадцать минут он увидел связь, которую я сама не могла собрать воедино:

Страх публично облажаться — «Я недостойна» — телесное сжатие — образ маленькой девочки — история с больницей — моя прежняя лёгкость на сцене — травматичный выход из профессии  — публичное унижение и нынешнее «мерцание» вместо прежнего ощущения:

Я звезда. Я сияю.

Всё вдруг перестало быть набором отдельных историй.

Пазл сложился.

Позже я действительно пошла перерабатывать эту тему в EMDR.

И именно с того разговора во многом начался мой более глубокий интерес к травме, телу и к тому, почему некоторые события заканчиваются в реальности, но продолжают жить внутри нас. (Но это уже другая история).

А тогда я просто закрыла Zoom и подумала:

А-а-а… Вот за что ему платят 500 долларов!

За способность среди огромного количества деталей очень быстро увидеть ту нить, за которую действительно стоит потянуть.

Год назад личная сессия Макса стоила 500 долларов. Сейчас — уже 800.

И после тех двадцати минут у меня больше не было вопроса, за что люди платят эти деньги.

У меня появился другой:

сколько лет можно ходить вокруг собственной боли, если никто не помогает увидеть, куда на самом деле нужно смотреть?